Владимир Фурс

Чтобы понять национализм, мы должны понять практическое использование категории «нация», способы, с помощью которых она может структурировать восприятие, направлять мысль и опыт, организовывать дискурс и политическое действие.

Роджерс Брубейкер

Фото: blisch.by

Еще относительно недавно в академических и журналистских публикациях, посвященных анализу современных обществ, ключевым прилагательным было «постнациональный». В дополнение к определению современного общества как «постнационального» появилось также понятие «постнациональная идентичность». Новая дефиниция возникла вследствие развития процессов глобализации и в связи с задачами укрепления Евросоюза: именно в таком ключе она была введена и обоснована известным немецким философом Юргеном Хабермасом в знаковой работе «Постнациональная констелляция и будущее демократии» (1998). Ведущие социальные теоретики и политологи стали единодушно писать об эрозии национальных государств в глобализующемся мире.

Однако сегодня такое видение утратило общезначимость и однозначность. Нациецентрированный дискурс вернулся на волне «правого поворота» в политической жизни ряда европейских стран и в США, а также самоизоляционистской антиковидной политики большинства государств. Специфическое для каждого случая подчеркивание национальных интересов шло вразрез с логикой глобальной открытости и сбалансированного взаимодействия.

Сегодня в связи с войной России и Украины западная пресса пишет о «возвращении позитивно коннотированного национализма». Позитивно коннотированный национализм — это, в терминологии Балибара, «национализм освобождения», противопоставленный «национализму завоевания». Украинский народ сражается за национальную независимость, за суверенное украинское государство. Национализм в этой ситуации — это установка на победу: категория, выстраивающая заслон имперскому поглощению.

Для беларусов национальная повестка приобрела новую актуальность в связи с революционными событиями 2020-го. На философском языке произошедшую трансформацию можно определить как переход от нации-в-себе к нации-для-себя

Нация-в-себе — это такое состояние национального сообщества — народа как коллективного субъекта, — при котором граждане не участвуют в принятии политических решений, не берут и не несут ответственности за государственную политику, «по умолчанию» делегируя эти функции аппарату власти. За определение и представление интересов нации отвечает вертикаль власти и, в первую очередь, лично президент. Беларусский философ Владимир Фурс определял такое состояние как общественную гетерономию.

Таким образом «в-себе» означает, что народ en masse не осознает и не реализует себя как дееспособного политического актора, отвечающего за состояние и развитие своего государства. При этом важно понимать, что подчинение аппарату власти возникает не в результате некоего осознанного соглашения, основывающегося на свободном рефлексивном выборе. Подчинение является дорефлексивной предрасположенностью к выполнению предписаний государственного аппарата, привычным способом поведения, который сформировался в процессе социализации в рамках (пост)советских институтов. Народ представал политическим субъектом только в речах Лукашенко, нуждавшегося в народе как номинальном визави для собственной легитимации, но не становился субъектом для самого себя. Не утверждал сам себя — для себя — в качестве самостоятельного политического актора. Так было до 2020 года.

Чтобы выбить кого-то из колеи привычных дорефлексивных предрасположенностей, преодолеть инерционную силу габитуса, требуются серьезные потрясения, проблематизирующие и даже меняющие структуру самоидентичности. Это и произошло в 2020-м, когда людей объединило то, что Ян Паточка называл «солидарностью потрясенных». После событий 9–11 августа 2020-го сотни тысяч беларусов и беларусок поняли, что возвращение к привычной жизни более невозможно и что политическое переустановление нашего общества — это наша общая историческая задача.

Массовое протестное движение 2020-го, соучастие режима Лукашенко в путинской войне против Украины, «ползучая оккупация» Беларуси российскими войсками, — все эти процессы невозможно осмыслить в постнациональной перспективе, так как «на кону» не что иное, как нация — и в смысле национального суверенитета, и в смысле «воображаемого политического сообщества» (Андерсон). Глобализация не отменяет того факта, что национальные государства являются структурным элементом современного мира. 2020 год показал готовность демократически ориентированных беларусов и беларусок осознать себя в терминах нации, то есть осознать себя как политическую общность, имеющую собственное суверенное государство. Существование транснационального измерения в глобализующемся мире никоим образом не аннигилирует задачу такого осознания. И наоборот, актуальность указанной задачи перечеркивает релевантность постнациональной перспективы, если «пост» означает мыслить вне привязки к идее нации и, соответственно, к категории национализма. Появление на улицах протестующих с плакатами «Мы беларусы!» в 2020 указывало как раз на установление связи с идеей нации, на то, что наша ситуация — это ситуация не «после нации», а ситуация, требующая нового осмысления нации с учетом «политического момента» и, в целом, реалий современного мира — глобально и локально.

Переосмысление идеи нации требует выхода за рамки тупиковой дихотомии «гражданский национализм versus этнический национализм». Согласно логике этой оппозиции этнический национализм опирается на принадлежность этносу как предданной сущности, а гражданский — на свободный выбор отдельных равноправных индивидов.

Фактически весь постсоветский период — эта дихотомия определяла характерные напряжения и поляризации в социально-политическом поле Беларуси. Одним из её наиболее ярких проявлений был политико-лингвистический дуализм: разделение европейски ориентированного интеллектуального сообщества на беларусскоязычных «свядомых» и русскоязычных «космополитов». Беларусские националисты ригористически делили граждан на «своих и чужих», настойчиво продвигая образ монолингвистической страны, в которой «свои» — это те, кто говорят на беларусском. В свою очередь, русскоязычные интеллектуалы, выступая за демократические перемены в Беларуси, отличались поразительной нечувствительностью в отношении задачи национального культурного возрождения. Первые, говоря о Беларуси, делали акцент на единой нации, вторые — на плюральном сообществе равноправных граждан.

Недавняя острая дискуссия по поводу учреждения медали «Беларусь перад усім» наглядно продемонстрировала, что дихотомическая логика «гражданский versus этнический» чрезвычайно живуча и по-прежнему сохраняет свою силу и власть над умами

Между тем современная наука накопила достаточно знаний и теоретических аргументов, чтобы осознать необходимость преодоления тупикового противопоставления «гражданского» и «этнического» при обсуждении национальной повестки.

Данная дихотомия сформировалась в рамках философской парадигмы Нового времени (Декарт), которая включала:

1. эпистемологическое разделение познающего субъекта и познаваемого объекта

2. онтологический дуализм разума и эмоций

В плане ключевых идейных течений модерной эпохи противопоставление разума и эмоций нашло отражение в программном расхождении Просвещения (Кант) и Романтизма (Гердер, Гегель), что в свою очередь вылилось в противопоставление холодного («хорошего») и горячего («плохого») национализмов, то есть противопоставление национализма рационального, либерального — национализму иррациональному, эмоциональному; рационального гражданства — кровным узам («крови и почве»). Методологическая оппозиция примордиализма (эссенциализма) и конструктивизма в понимании нации также исторически восходит к указанному дуализму.

Складывается примечательная и по-своему запутанная ситуация. В философии, психологии и социальной теории базовые оппозиции парадигмы модерна (субъект-объект, разум-эмоции) давно являются предметом серьезной критики. При этом специфические паттерны мышления и дискурсы, которые сложились на почве этих базовых модерных оппозиций, сохраняют устойчивость и продолжают по инерции определять наши суждения. Один из примеров — это противопоставление этнического и гражданского национализмов, которое является своего рода дискурсивной ловушкой, препятствующей непредвзятому пониманию категорий нации и национализма. Многие участники дискуссии о медали находились в этой ловушке, можно сказать — были её заложниками, когда со всей категоричностью возгоняли градус поляризации между правами человека и «Беларусью перад усім», следуя таким образом дихотомической логике «холодного» рационального гражданства и «горячей» национальной принадлежности.

Противопоставление этнического и гражданского национализмов — идеологическое клише, которое сформировалось в определенном социально-историческом контексте и опирается на модерную эпистемологию и онтологию. Тот факт, что оно и сегодня еще широко используется в научной и публицистической литературе, говорит об устойчивости привычек мышления, а не о том, что оно подходит для решения задачи, стоящей сегодня перед беларусскими демократическими силами — задачи определения понятия национализма, соответствующего вызовам нашей ситуации и, в целом, современности.

Как уже отмечалось, названная оппозиция предполагает противопоставление базовых принципов, на которых складывается нация: с одной стороны, это этнокультурная идентичность, с другой — либеральные ценности. На одном полюсе — материально-телесная укорененность и общность «родной земли», на другом — свободный разумный выбор и индивидуализм. Субстанциализму «крови и почвы» противопоставляется субстанциализм свободной воли индивида. Отсюда, как несложно заметить, уже недалеко до противопоставления фашизма и прав человека. Выстраивать такие противопоставления и есть занятие идеологов. Избавляться от идеологических предвзятостей «всех мастей» помогает наука. Ниже я кратко обозначу некоторые наиболее значимые наработки и сдвиги в социогуманитарных науках, которые помогают проложить путь к пониманию нации и национализма по ту сторону обозначенной идеологической дихотомии. Последняя является не только тупиковой в эпистемологическом плане, но и вредоносной в политическом плане.

В 20 веке важный вклад был сделан в феноменологической философии (Гуссерль, Вальтер и др.) и в социологии, связанной с этой философской школой (Шютц, Вебер, Бурдье и др.). Был разработан теоретический подход, который отличается и от индивидуализма, и от коллективизма, и может быть резюмирован в следующих положениях:

• ⠀Человеческий индивид устроен таким образом, что он способен выступать «от первого лица», принимать самостоятельные решения и брать на себя ответственность. Эта способность является предпосылкой для возникновения феномена «мы», для проявления солидарности и т.п.

• ⠀Мы как конкретные, воплощенные индивиды всегда ситуированы в определенном «жизненном мире» — мире, который мы делим с другими на основании разделяемых норм и ценностей, культурной традиции. Мы формируемся как личности в рамках конкретного культурно-исторического сообщества через участие в открытой связи поколений. Социализация — это первичный опыт «мы», который предполагает интернализацию перспектив других и процесс идентификации с другими, в том числе через механизмы имплицитной и эксплицитной групповой идентификации. Социализация — движение индивида к пониманию себя как члена сообщества, как «одного из нас».

• ⠀Формирование личности происходит через усвоение культурной традиции, которая передается через поколения и осуществляет нормативное регулирование, направляющее наше поведение и социальное взаимодействие.

• ⠀Формирование личности и обретение опыта «мы» неотделимы друг от друга и включают такой элемент, как чувство принадлежности к сообществу, то есть эмоциональную связь с «жизненным миром», в котором человек родился и социализировался.

• ⠀Мы не просто отдельные индивиды, которые по случаю взаимодействуют с другими. Мы всегда являемся также членами определенного сообщества, имеем опыт «мы», который базируется на разделяемой традиции, включающей разнообразные конвенции и нормы (начиная с базового уровня здравого смысла), практики и институции.

• ⠀Есть два типа объединения в группу:

1. ассоциация: индивиды произвольно решают объединиться ради продвижения своих индивидуальных интересов; объединение может происходить на контрактной основе

2. сообщество: индивиды изначально понимают себя и других как членов некоего «мы»; связующую роль играет разделяемая культурная традиция; членство в сообществе по своей сути исторично: участвуя в жизни сообщества, индивид продолжает его историю; существование сообщества не привязано к воле и решению индивида, оно надиндивидуально; членов сообщества связывает чувство солидарности

• ⠀Национальное сообщество относится ко второму типу, так как оно предполагает измерение общего «жизненного мира» — общего культурно-исторического контекста и горизонта. При этом солидарность может быть активирована только при условии, если граждане будут эксплицитно понимать себя и других как членов национального сообщества.

• ⠀Надо различать имплицитную и эксплицитную групповую идентификацию. Чаще всего причастность «мы» проживается дорефлексивно. Ситуация может измениться, если, например, возникает некая угроза для сообщества. Например, война, как правило, заставляет людей эксплицитно осознать себя как членов отдельного сообщества. Только в случае такого осознания сообщество становится в полном смысле сообществом «для себя».

Подход, изложенный в этих восьми тезисах, отказывается от субстанциализма и натурализации в понимании как личности, так и сообщества. Это означает, что и личность, и сообщество не рассматриваются как некие предзаданные сущности, но понимаются в терминах становления и открытости для преобразований. При этом личная идентичность формируется в неразрывной связи с (вос)производством соответствующей коллективной идентичности.

Десубстанциализация и денатурализация в понимании национального сообщества и национальной идентичности указывают на то, что следует произвести концептуальный сдвиг от понятия ‘ethnos’ к понятию ‘ethos’. Эти понятия этимологически связаны. Предлагаемый сдвиг позволяет переключиться с фиксированности на субстанциальных (например, генетических) характеристиках этноса на измерение «жизненного мира» — как открытого смыслового контекста, характеризующего жизнь сообщества в соответствующем геокультурном пространстве.

В пользу такого сдвига говорит и тот факт, что

беларусское культурное пространство никогда не было моноэтничным, монорелигиозным, монолингвистическим и т.д.

на что постоянно обращают внимание известные беларусские интеллектуалы: Валентин Акудович, Ирина Дубенецкая, Сергей Харевский, Юлия Чернявская и другие.

Нормативное ядро нашего этоса со всей отчетливостью проявилось в 2020 году. Массовые протесты возникли в ответ на жестокое насилие со стороны властей. Солидарность протестующих основывалась на неприятии физического насилия как инструмента власти, сочувствии пострадавшим и разделении двух базовых ценностей — человеческой жизни и личностного достоинства. В соотнесение с очерченным этосом поведение властей воспринималось не просто как несправедливость, а именно как преступление — преступление против народа, против «своих». Этос, который складывался на нашей земле на протяжении столетий, в кризисный момент проявил себя как этика ненасилия, которая и определила форму протеста: «ненасильственный».

Отмеченная выше десубстанциализация привела в итоге к критическому пересмотру самого понятия идентичности, которое оценивается современными авторами как теоретически размытое, овеществляющее и статичное. Вместо него было предложено сразу несколько новых, корректирующих, понятий: национальный хабитус, перформативная идентичность, идентификация. Эти новые понятия подчеркивают процессуальность, контекстуальность, реляционность и изменчивость в становлении национальной идентичности.

Таким образом, современная наука дает основания утверждать,

1. что национальное сообщество можно мыслить исторично и при этом без патологической фиксации на прошлом, которая была свойственна (нео)романтическим формам этнокультурного национализма

2. что можно признавать важность общей истории, культуры и географии для формирования национального сообщества и при этом не редуцировать «жизненный мир» к гомогенной этнической идентичности

3. что вместо того, чтобы противопоставлять «этническое» и «гражданское», следует опираться на морально-правовое сознание, формирующееся внутри беларусского протестного сообщества как проявление его этоса

4. что «мерку «гражданскости»… нужно брать не из абстрактной концепции либеральной демократии, а из самопонимания и самодеятельности жителей Беларуси, ответивших на преступление режима солидарным мирным протестом

5. что беларусский гражданский национализм может быть помыслен как установка, сочетающая инклюзивность и признание значимости родной земли

Снятие оппозиции этнического и гражданского национализмов предполагает также преодоление оппозиции примордиализма и конструктивизма в трактовке нации. Некорректно понимать нации как преданные субстанциальные сущности. Равным образом некорректно трактовать национальные сообщества как чистые конструкции.

Бенедикт Андерсон, которого обычно относят к конструктивизму, ввёл понятие «эмоциональной легитимности национального сознания», подчеркивая важность чувства сопринадлежности национальному сообществу, разделяемого его членами. Нации не возникают «с нуля», в результате произвольного решения. Всегда есть некий горизонт социокультурного опыта, некие разделяемые эмоциональные предпосылки, которые мотивируют людей солидарно продвигать идею нации и задачу построения национального государства. В этом плане важно различать нацию как идею, нацию как сообщество и нацию как национальное государство. Известный тезис Эрнеста Ренана «Нация — это ежедневный плебисцит» устанавливает связь между отмеченными тремя значениями и одновременно указывает на проблему субъектности.

Государство как аппарат власти не может присвоить себе право решать судьбу нации-государства, так как национальное самоопределение — это вопрос национального сообщества. В этом предложении заключена принципиальная связь между нацией-государством и демократией. Субъектом нации как политического сообщества — сувереном Республики Беларусь — является народ. Как отмечалось в первой части, 2020 год стал революционным именно в том смысле, что народ осознал себя как политического субъекта. Это открыло перспективу политического переустановления нашего государства на демократических началах. Война России против Украины резко повысила ставки в противостоянии беларусов незаконной диктатуре, выявив со всей остротой, что дело идет не только о демократизации — возвращении беларусскому народу статуса суверена, но и о сохранении государственного суверенитета Беларуси, оказавшейся под угрозой политической и культурной колонизации.

В связи со всем вышесказанным важно, в принципе, правильно определить, что такое национализм. Современные исследователи обращают внимание на то, что национализм производит и репрезентирует нацию как социальную реальность. В этом смысле национализм первичен по отношению к нации как воображаемому коллективному субъекту. Те, кто пишут на плакате «Мы беларусы!», уже выступают с позиции национализма. Таким образом, национализм — это прежде всего позиция, направляющая общественно-политическую деятельность. Данная позиция формируется на почве живой заинтересованности в продвижении актуальной национальной повестки. Важно понимать, что хотя национализм и может отливаться в разнообразные идеологические доктрины, такая траектория не является чем-то предрешенным.

Ранее было показано, что беларусский гражданский национализм может быть помыслен как установка, сочетающая инклюзивность и признание значимости нашего «жизненного мира» как уникального культурно-исторического образования. Речь идет о национализме как ситуированной установке, практикование которой необходимо для реализации двух указанных выше задач: демократического переустановления беларусского государства и сохранения независимости Республики Беларусь. Собственно, нацеленность на эти задачи и составляет главное содержание национализма как политической установки.

Эта установка исключает национал-эгоистическое мышление, самовозвеличивание, обособление и шовинизм

Напротив, во внешнем мире она нацелена на то, чтобы Беларусь стала полноправной участницей глобального — прежде всего, общеевропейского — межкультурного взаимодействия, чего невозможно добиться без демократизации нашей страны и её открытости.

Таким образом, я предлагаю понимать национализм не как идеологическую доктрину, а как перформативную установку, которая

• ⠀обусловлена конкретными социально-политическими и культурно-историческими обстоятельствами: возникла в ответ на «вызов времени»

• ⠀предполагает сочетание национальной ангажированности и агентности

• ⠀исполняется в стратегической и тактической коммуникации с различными социальными и политическими акторами (внутри страны и за ее пределами, беларусского и иностранного происхождения)

• ⠀получает различное дискурсивное выражение (различную риторическую, нарративную и стилистическую артикуляцию) в зависимости от коммуникативной ситуации: адресата, контекста, формата взаимодействия

• ⠀требует от исполнителя гибкости, соответствующей перформативной настройки — сообразно коммуникативной ситуации

Резюмируя, можно сказать, что практикование национализма как перформативной установки требует разработки и имплементации соответствующей стратегии и тактики коммуникации.

Чтобы практиковать и продвигать национализм, нужно иметь точки опоры, которые не являются чисто гипотетическими, абстрактными и спекулятивными. Опираться следует на то, что уже имеется в нашем социальном опыте. В этой связи можно выделить, как минимум, пять моментов.

• ⠀Образ Мы

У нас есть конкретный позитивный образ Мы («Мы беларусы!»), который был явлен в настоящем: это плюральное солидарное сообщество, выступившее против насилия, беззакония и авторитаризма в 2020-м.

• ⠀Идеал Мы

У нас есть идеал Мы, который помещается не в прошлом, а в будущем: это реализация политического и культурного потенциала позитивного образа Мы, явленного в 2020-м.

• ⠀Императив «шанаваць»

Шанаваць — уникальное беларусское слово, которое объединяет два значения: беречь и уважать. Таким образом, императив «шанаваць» объединяет два нормативных принципа: бережного отношения к жизни и уважительного отношения к личности, — и соответственно, объединяет две ценности: жизнь и личностное достоинство. Этот императив является позитивным нормативным ядром беларусского этоса ненасилия и как таковой выступил движущей силой протестного движения 2020-го.

• ⠀Беларусский язык

Будучи важным элементом нашего «жизненного мира», он наиболее простым и очевидным образом производит символическую демаркацию нашего культурно-исторического пространства. Поэтому он лучше всего подходит для того, чтобы символически репрезентировать политическую самостоятельность и культурную особенность Беларуси.

Это делает его принципиальным опорным моментом в ситуации критической угрозы политической и культурной колонизации со стороны России.

Продвигать беларусский гражданский национализм можно и на русском языке. Вместе с тем переключение на беларусский язык является перформативным актом, который усиливает трансформационный потенциал этой установки

Кроме того, нельзя не учитывать, что несмотря на формальный статус государственного языка, беларусский язык длительное время системно дискриминировался властями. Поэтому императив «шанаваць» может быть обращен и на сам беларусский язык как уникальный феномен нашего «жизненного мира».

• ⠀Критическая рефлексия

Так как национализм — это «опасное понятие», необходима постоянная критическая рефлексия, которая будет препятствовать превращению перформативной установки в идеологическую доктрину.

Сообщение Что такое беларусский гражданский национализм и почему он необходим? появились сначала на Банк ідэй.

Внезапный уход Олега Гулака 16 декабря 2022 г. стал шоком и трагедией для многих представителей гражданского и экспертного сообщества Беларуси. Олег был профессионалом высокого уровня и многогранной личностью. У него было много профессиональных ипостасей, как минимум — правозащитник, юрист, эксперт в ряде междисциплинарных сфер. В этом материале мы попросили коллег, беларусских экспертов, поделиться профессиональными и личными мнениями и воспоминаниями об Олеге.

Екатерина Дейкало: «Многие коллеги отмечают, что Олег видел намного дальше и шире, чем права человека. Действительно, он был глубоким аналитиком и умел видеть тенденции и глобальные процессы, влияющие на развитие общества как на микро-, так и на макроуровнях, а также определяющие место человека в этом развитии.

Он добивался того, чтобы права человека перестали восприниматься как «жители» башни из слоновой кости, или некая «святая» материя без понятного людям содержания и конкретных практических эффектов

И именно поэтому он не просто смотрел за рамки своей сферы, а просто видел именно так широко эту свою сферу. Он видел права человека и право в целом за пределами узкой юридической специализации: как часть всех жизненных процессов общества — экономического, социального, политического и, самое главное, как инструмент для развития этих процессов. Прямо сейчас, когда я пишу этот текст, мне пришла в голову, пожалуй, неплохая метафора для его видения прав человека и верховенства права — камертон. Камертон всех общественных процессов и их реформирования в современном обществе.

При этом он был талантливым и стратегом, и тактиком. Он всегда знал как, с кем, когда и о чем можно и нужно разговаривать для пользы дела. Он был человек дела, но никогда не был его фанатиком в смысле некритичных подходов. И к делу, и к самому себе. Олег не приветствовал, когда права человека называли «религией», потому что это подразумевает, что в первую очередь это вопрос веры, а не критичного осмысления. Для лучшего понимания прав человека и их более эффективного проникновения в общественные процессы важно осознавать, что за каждой нормой стоит определенный смысл: почему именно так, а не иначе. И этот смысл может эволюционировать вместе с эволюцией общества. И именно этот смысл позволяет нам увидеть, что права человека — органичная часть нашей повседневной жизни, что права человека — это во многом просто здравый смысл. И это тоже один из основных тезисов Олега. Вообще слова «смысл», «аргумент», «зачем» и «почему» — были одними из основных в его лексиконе. Он любил вопросы и умел задавать такие, которые помогали тебе лучше понять то, что ты делаешь. Хотя порой это могли быть очень жаркие споры до слёз, несогласие и отрицание с обеих сторон. Но он был мастером диалога и был готов вести его до последнего. И он всегда был готов учиться новому и признавать свою неправоту.

В моей жизни есть ряд вех, ключевых опор, которые сформировали и продолжают формировать меня в профессиональном плане. Олег — одна из них. Я не успела обсудить с ним очень многое, но в то же время хорошо, что очень многое успела. Наш диалог продолжается каждый день».

Наталья Рябова: «В последние годы я редко и недолго виделась с Олегом, и каждая наша встреча заканчивалась договоренностью, что «надо встретиться и нормально все обсудить». Всё — это в первую очередь то, как встраивать права человека в реформы, в документы, в планы, в дискуссии. Хотелось бы это с ним «нормально обсудить», но, увы, уже не получится. Придётся думать, планировать и обсуждать самим — нам, оставшимся».

Рыгор Астапеня: «Нягледзячы на тое, што праца Алега і так абумоўлівала ягоны шырокі даляглад, мне падаецца, што ён глядзеў на Беларусь у разы шырэй, чым ад яго патрабавалася. Таму, я думаю, Алег і быў чальцом шматлікіх дыскусій і

ўмеў будаваць размовы з тымі, з кім іншыя будаваць іх не маглі

Дзякуючы гэтаму ён і быў адным з вялікіх людзей свайго пакалення».

Татьяна Чулицкая: «Ёсць людзі, пра якіх падаецца, што яны заўсёды ёсць, былі і будуць дзесьці побач. Што ты ў любы момант можаш да іх звярнуцца і быць упэўненай, што атрымаеш адказ і параду. З якімі добра як выступаць публічна, так і камунікаваць прыватна…

Я пазнаёмілася з Алегам Гулаком дзесьці 15 гадоў таму. Не памятаю дакладна, дзе і як адбылася наша першая сустрэчаю. Напэўна, гэта таму, што з Алегам адразу можна было на «ты» і падавалася, што вы з ім даўнія знаёмыя. Ён заўсёды грунтоўна і падрабязна распавядаў пра сітуацыю з парушэннямі правоў чалавека ў Беларусі, праводзіў трэнінгі, якія, мо, і не былі бездакорнымі па форме, але гэта цалкам кампенсавалася ягонымі адказамі на пытанні, а таксама размовамі з ім у кулуарах. У Алега быў добры густ у тым, што тычылася ежы, і з ім было класна паесці разам; а таксама ў яго было выдатнае пачуццё гумару, якое дазваляла яму бездакорна іранізаваць.

Фото: palasatka 

Алег мог спазняцца на сустрэчы, але ў выніку ўсё ж такі з’яўляўся на іх: памятаю, як рабіла з ім адно з даследчых інтэрв’ю на некалькі гадзінаў пазней дамоўленага часу ў ягонай машыне, якая была прыпаркаваная каля Парку Горкага ў Менску, таму што гэта была адзіная магчымасць паразмаўляць…

І яшчэ Алег быў сапраўдным асветнікам. Ён мог гадзінамі спакойна, цярпліва і паслядоўна тлумачыць беларускім чыноўнікам і людзям з сістэмы, што насамрэч адбываецца з правамі чалавека ў Беларусі

Памятаю, як мы разам з ім патрапілі ў Раду Еўропы ў жахлівым студзені 2011, пасля выбараў, калі беларуская прапаганда нарадзіла опусы кшталту «Железом по стеклу» і паказвала, як людзі быццам бы ішлі «захопліваць» дом ураду. Алег, які і сам перажыў затрыманне, сеў з прадстаўнікамі беларускага афіцыйнага боку і прымусіў іх глядзець відэа, на якім было бачна, што пасля разгону аніякай арматуры на плошчы не было… Гігін усё роўна застаўся пры сваіх, але іншыя былі вымушаны казаць нешта накшталт «ну, вы же сами всё понимаете». Хаця наконт прысутнасці Гігіна ў Радзе Еўропы Алег вельмі раззлаваўся і амаль крычаў, што недапушчальна прымаць гэтага чалавека пасля таго, што адбылося ў краіне. І гэта быў адзін з тых нешматлікіх разоў, калі я бачыла, як ён злаваўся…

У мяне ёсць два праваабаронцы, якім у любы момант можна было патэлефанаваць і параіцца па любым, нават самым складаным пытанні, — Уладзь Лабковіч і Алег Гулак. Яны заўсёды падымалі слухаўку ці ператэлефаноўвалі. Першы — зараз за кратамі і невядома, калі яму можна будзе не тое што патэлефанаваць, але проста даведацца нешта пра яго. А Алегу больш ніколі ўжо не патэлефануеш…

Банальна, але немагчыма ўявіць, што яго сапраўды больш няма.

Я з табою, тваімі сябрамі і роднымі ў гэты момант. Мне будзе вельмі не хапаць цябе, Сапраўдны Праваабаронца і Чалавек з вялікай літары… Спачуванні».

Татьяна Щитцова: «Мне кажется поразительным и одновременно чрезвычайно символичным, что

Олег Гулак, посвятивший свою жизнь правозащитной деятельности, уже самой своей фамилией заставлял вспоминать о том, о чём забывать нельзя — что массовое уничтожение людей и попрание человеческого достоинства может быть государственной нормой и что с этим нельзя мириться

И он, человек родившийся в СССР и потому хорошо понимавший, в какой мере наше «постсоветское» общество всё ещё несёт на себе печать выстроенной «тогда» системы организованного насилия, не мирился.

Я познакомилась с Олегом только в 2022 году. Мы вместе участвовали в дискуссии, посвященной презентации книги «Беларуская нацыянальная ідэя на маршы» в Вильнюсе, и потом еще раз коротко пересеклись на конференции «Новой Беларуси». Мне также посчастливилось один раз поработать вместе с Олегом — это была экспертная онлайн-дискуссия, посвященная определению индекса прав человека в сфере образования. Каким бы скромным ни был этот опыт знакомства, он чрезвычайно ценен для меня. Во-первых, мы с Олегом оказались единомышленниками в плане этической и политической оценки мирного протеста 2020. Я очень сожалею, что у нас не было возможности обстоятельно обсудить все аргументы в этой связи. Во-вторых, именно благодаря инициативе Хельсинского комитета, который возглавлял Олег, я оказалась вовлечена в профессиональное обсуждение правовых аспектов образования. Для меня это было новое поле, и у меня, конечно, возникало много вопросов. Я очень признательна Олегу за разъяснение некоторых моментов. Искренне надеюсь, что мы сможем продолжить начатое сотрудничество с коллегами Олега».

Пётр Рудковский: «Алег Гулак — гэта абаронца чалавека і абаронца права. Я свядома адасобіў гэтыя два паняцці, бо гэта дазваляе лепей зразумець стыль і каштоўнасны профіль спадара Алега.

Ва ўмовах аўтарытарызму ў многіх апазіцыйных актывістаў з’яўляецца спакуса апаніраваць без разбору ўсяму, што паходзіць ад дзяржавы або асацыюецца з дзяржавай. Спадар Алег не паддаваўся гэтай спакусе.

Абарона права — права як інстытуцыі, як прынцыпу, было для яго важней за апаніраванне дзяржаве

Поруч з рэспектам да чалавека, яго лёсу і жыцця, Алег культываваў рэспект да права як рэгулятара грамадскіх адносін. Яму не было ўласціва мысленне: дзеянні дзяржаўных органаў — апрыёры кепскія, а дзеянні грамадзян або недзяржаўных арганізацый — апрыёры добрыя. У імя рэспекту да права як інстытуцыі Алег часам мог заняць прыхільную пазіцыю да тых самых дзяржаўных органаў, з-за чаго выклікаў неадабрэнне і крытыку з боку апазіцыйных актывістаў.

Прынцыповы рэспект да інстытуту права, спалучаны з абаронай уласна правоў чалавека — гэта адзін з каштоўнасных імператываў, якія Алег пакінуў у спадчыну. Гэты імператыў заўсёды важны, але ў Новай Беларусі яго значэнне будзе бясцэнным. Варта не згубіць яго па дарозе…»

Дмитрий Крук: «Лично с Олегом Гулаком мне довелось познакомиться лишь относительно недавно: около года назад. Само собой, что до этого о нём, его деятельности и взглядах был наслышан и понимал насколько важен Олег для беларуского гражданского общества. Личное знакомство с ним эти ожидания подтвердило и в ещё большей мере усилило. Олег на меня произвёл сильное впечатление широтой своего кругозора. Порой люди зацикливаются в своей профессиональной сфере, рассматривая всё выходящее за её рамки как вторичное или вовсе неважное. Для Олега права человека выступали как базовая ценность, основание и исходный принцип. И это не сужало рамки его компетенций, а наоборот, значительно расширяло.

Олег мог компетентно и квалифицированно участвовать в решении самых разнообразных вопросов: гражданских, политических, экономических, социальных

И что для меня самое важное, абсолютно искренне и всецело опираясь в своей деятельности на ценность прав человека, Олег задавал высочайший моральный стандарт. Компетентных и квалифицированных людей в Беларуси много. А вот с моральными авторитетами, людьми, которые образом своего мышления, своей деятельностью и поступками, становятся моральным камертоном, дела обстоят хуже. Олег без преувеличения был таковым. Он заслужил для себя право давать не только ответы на вопрос «что делать?», но и сопровождать их убедительными и глубокими ответами на вопросы «зачем?» и «почему?».

Именно ответов на вопросы такого рода для современной Беларуси мне лично не хватило от Олега. Каков правильный путь восстановления справедливости в Беларуси? Как пойти по этому пути, и при этом обеспечить сплочение беларуского общества и его будущее развитие? Очень хотелось бы повернуть время вспять и получить формулу восстановления справедливости от Олега Гулака. Полагаю, она была бы очень ценна для страны и ее будущего».

Андрей Казакевич: «Не так много людей, которые, являясь специалистами, могут перейти границы своей узкой специальности. Ещё меньше людей, которые не только могут, но и делают это с интересом и любопытством. Олег имел это редкое свойство. И нам его будет не хватать. Мне особенно вспоминаются наши с ним дискуссии о развитии судебных институтов в Беларуси, предмет моего старого исследовательского интереса. Вспоминаются своей лёгкостью в переходе от узких юридических, к социальному, политическому и даже экономическому измерению проблемы. Собственно в Беларуси для меня он был единственным с кем можно было об этом так говорить».

Ольга Дрындова: «Так получилось, что Олег был моим первым работодателем в Беларуси сразу после университета. После года работы в БХК я уехала в Германию, но мы сохранили контакт и общались больше 10 лет. Его мнение по текущим политическим процессам, его размышления и прогнозы всегда представляли для меня большую ценность. Он был для меня авторитетом и человеком, с которым можно говорить и спорить часами и не уставать. И смеяться! Чувство юмора у нас с ним совпадало.

Меня удивляло то, как он, работая в правозащитной сфере столько лет и

видя весь тот беспредел, что уже давно творился в Беларуси, смог сохранить способность не видеть мир черно-белым,

очень трезво и критически мыслить, задавать неожиданные и важные вопросы, сочетать активизм и прагматизм и продолжать верить в людей и силу прав человека.

Я рада, что мы смогли увидеться осенью в Берлине на конференции и поговорить за вином — я успела спросить его о том, что для меня было важно. И что мы успели опубликовать его мысли по поводу будущего Беларуси в немецкоязычном издании, которое я редактирую.

Мне будет очень не хватать его силы и масштаба мысли. Есть люди, которых невозможно заменить — для меня Олег относится именно к таким».

Андрей Вардомацкий: «Человек с IQ, величина которого больше любой наперед заданной цифры. Системно проникающее мышление. Абсолютная психологическая легкость. Фантастическое чувство юмора с шутками, — смысл и глубина которых доходят до тебя постепенно и долго потом волны смеха и улыбки бродят по всему организму… Спокойная улыбка на лице и надёжность человеческих качеств.

55 минут держал группу обыска перед дверями. Только силой аргументов. И силой личности…

Улыбающаяся ясность. Ясное спокойствие. Надежность человеческих качеств. Не писал много текстов… Сократ не писал ничего. Просто ходил по дорожкам сада и рассказывал своим ученикам.

Увижу ли еще такого другого когда либо в жизни…».

Фото: Сергей Михаленко

Сообщение Post Mortem. Каким мы запомнили правозащитника Олега Гулака появились сначала на Банк ідэй.

В этих кратких заметках я хочу затронуть несколько моментов, которые часто остаются за рамками «трендовой» экспертной аналитики. 

Начавшийся в 2020 общественно-политический кризис продолжается. Об этом свидетельствуют, в первую очередь, непрекращающиеся репрессии, а также непрекращающаяся экономическая и политическая эмиграция. Продолжение репрессий говорит о том, что режиму, вопреки заявлениям и продвижению ВНС, не удается выйти на уровень новой (посткризисной) стабильности, которая могла бы быть описана в терминах нового социального контракта. Общественный порядок обеспечивается политическими преследованиями и устрашениями. Его стабильность всегда под вопросом, другими словами — это стабильность кризиса.

Определение «общественно-политический» предложено для того, чтобы избежать редукции (внутреннего) беларусского кризиса к кризису легитимности власти. При всей бесспорной важности этого момента, нельзя сказать, что такая дефиниция является исчерпывающей. Кризис возник не только вследствие фальсификации итогов выборов, но и вследствие злоупотребления госорганами монопольным правом на применение насилия. Этическая перспектива (общественный этос) изначально была конститутивной в генезисе протестного движения (ключевой слоган: «стоп насилие»). Соответственно,

люди выступали не просто против Лукашенко. Речь шла и идет о том, чтобы сменить саму систему репрессивного авторитаризма, сложившуюся при его правлении 

Демократическое протестное движение возникло из специфического объединения этической и политической перспектив. Продолжая репрессии, режим перформативно доказывает, что в Беларуси имеет место критическое расхождение между желанием людей жить в соответствии с локальным демократическим этосом и патриархатно-авторитарной моделью отправления суверенной власти. В этом смысле

мирный протест, как этико-политический ответ на бесконтрольное насилие суверена (никто per definitionem не может контролировать суверена), был и остается концептуальной рамкой демократического движения 

Общественно-политический кризис в Беларуси, затронувший, конечно же, и экономическую сферу, затянулся по целому ряду причин. Главными из них являются, с одной стороны, путинская поддержка и коалиция режима с Кремлем в войне против Украины, с другой — этико-политический антагонизм между репрессивной автократией и демократической формой жизни, которая релевантна беларусскому обществу. При такой поляризации базовых цивилизационных ориентиров невозможно, как уже отмечалось ранее, рассчитывать на какую-то нормализацию и позитивную стабилизацию в стране, тем более что антагонизм ежедневно фиксируется новыми фактами репрессий. (Лояльное отношение значительной части беларусов к России усложняет общую ситуацию, заслоняя иногда факт такой поляризации, однако не отменяет его. Характерный кейс: участник протестов, который одновременно лоялен к России. Поэтому важно разбираться с содержанием и генезисом такой лояльности). 

Для нормализации, среди прочего, необходима некая новая идеология, которая могла бы через общее Воображаемое интегрировать общество

Однако у режима нет такой идеологии, в чем, ничтоже сумняшеся, признался сам Лукашенко в беседе с Дугиным. Есть только а-ля шмиттовская геополитическая демаркация «мы с Путиным против Запада», которая во внутренней перспективе требует постоянного поиска и конструирования новых «врагов народа». В целом, диалог Лукашенко и Дугина по этому поводу весьма примечателен. Лукашенко понимает, что нужна идеология, но что «пока ничего не родилось, к сожалению». И далее следует довольно длинное эмфатическое откровение, которое означает, что его позиции как суверена, воображающего себя лидером нации, свойственна перманентная фантомная беременность идеологией. «Выдумать ее нельзя, — заключает он. — Она должна созреть». 

Идеология критически необходима, чтобы сбалансировать террор, как это было при сталинизме. Продолжение репрессий (а также соучастия в войне) неизбежно будет сопровождаться дальнейшей идеологической «накруткой» всех социальных институтов в ключе указанной выше геополитической демаркации. В этой диспозиции Лукашенко никогда не суждено идеологически разродиться, так как весь идейно-пропагандистский ресурс режима будет заточен и потрачен на производство внешних и внутренних врагов.

Однако, насилие без идеологии — довольно гнусное дело, поэтому Лукашенко так фривольно кокетничает с Дугиным, намекая на уместность российской (панславянской? евразийской?) идеологии в «родных пенатах».

Контраст системного злоупотребления насилием со стороны власти (в терминологии ООН: «a consistent pattern of unnecessary or disproportionate use of force, arrests, detention») и массового мирного протеста выявил главный политический вопрос, вокруг которого, собственно, и сформировался антагонизм между режимом и протестным движением. Это вопрос об отношении между властью и законом. Режим трактует этот вопрос в духе шмиттовско-агамбеновской суверенной власти (суверен вправе решать, когда «не до законов»), демсилы требуют восстановления принципа верховенства закона. Не трудно увидеть, что нервом этого антагонизма является как раз проблема насилия.

Государство, со времен Гоббса, мыслится как институт, главная задача которого — обеспечить безопасность для своих граждан. Для этого придумываются законы и устанавливается монопольное право на применение насилия. Впоследствии, чтобы минимизировать риск злоупотребления властью/насилием со стороны правителя, в европейских обществах, помимо принципа верховенства закона, вводится также принцип разделения властей. То есть европейская политическая и правовая культура развивалась в направлении минимизации (риска) применения насилия в обществе: будь то со стороны простых граждан или же со стороны представителей власти. Это объясняет, почему международное сообщество было так потрясено описанным выше контрастом. Он актуализировал и наглядно визуализировал:

цивилизационный водораздел между (условно) домодерным произволом суверена и демократической формой жизни, базирующейся на правах человека. Этот водораздел остается парадигматическим для наших демсил 

Сказанное не противоречит пониманию того, что восстановление законности — прекращение узурпаторского режима — может в итоге осуществиться в результате точечного силового сценария, спланированного людьми (гражданами РБ), имеющими соответствующую квалификацию. Такое понимание было у протестующих еще в 2020 (есть эмпирические доказательства). Равно как было общее понимание и принятие ситуативных спаррингов с омоновцами с целью самозащиты или освобождения кого-то из схваченных протестующих. То есть в этом вопросе крайне важно четко прояснять значение выражений «силовое сопротивление», «силовой сценарий». Что конкретно имеется в виду? Каковы условия предполагаемого применения «силы»? Обозначаются ли, в принципе, какие-то условия и, если да, то кем и на каких основаниях и т.д. 

Появление в Объединенном переходном кабинете представителя по обороне и нацбезопасности, приведшее к новым «силовым» акцентам в публичной риторике демсил, — это не отказ от парадигмы мирной смены власти

В своем самом первом интервью Валерий Сахащик подчеркивает: «Прежде всего хочу быть миротворцем». Надо также обратить внимание на то, с какой настойчивостью он говорит о необходимости продумать правомерность и соответствие международным нормам предполагаемого «силового сценария». Из всего этого совершенно очевидно, что в «силовой» повестке Кабинета речь не идет, например, о стихийном или организованном народном насилии в фэноновском смысле. Напротив, в обсуждении силовых сценариев Кабинет придерживается той же линии в решении вопроса об отношение власти и закона, которая стала определяющей для беларусского протестного движения (верховенство закона и минимизация насилия). 

Сообщение Затянувшийся кризис, этическая перспектива и силовой сценарий. Мнение Татьяны Щитцовой появились сначала на Банк ідэй.